Шерстобоев В.В. Появление новых субъектов исторического процесса. «Clashofcivilizations» vs. «DrangnachWesten» / В.В. Шерстобоев // Від конфлікту до порозуміння: теорія і практика громадянського суспільства :  Збірник доповідей учасників Міжнародної науково-практичної конференції (31 травня – 2 червня 2007 року). – Л. : «Львівська політехніка». 2007. – С.270-278

В.В. Шерстобоев

Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина

Появление новых субъектов исторического процесса. “Clash of civilizations” vs. “Drang nach Westen”

Рубеж ХХ-XXI веков ознаменовался событиями, указывающими на фундаментальные социально-исторические сдвиги. 1991-2001 года – десятилетие, которое можно назвать “инкубационным периодом” нарождения новых глобальных акторов – субъектов мировой истории. В это время были популярны пророчества радужных перспектив распространения либерально-демократических ценностей, победного шествия глобализации и пацифистской функции мирового рынка и электронных технологий. [См. например, 1, 9]

Ситуация 1990-х годов действительно оправдывает появление тезиса Ф.Фукуямы о логической завершенности истории, но истории западоцентричной, а не глобально-мировой. До определенного времени западные общества находились в особых условиях, которые можно проиллюстрировать на примере процесса западноевропейской автономизации и расширения прав регионов, которые происходили наряду с интеграционными процессами. На момент подписания Маастрихтских соглашений в 1992 г. общая тенденция развития европейских обществ в т.н. “взятом” виде, безотносительно к общемировым процессам, обещала скоро нивелировать локальные конфликты, включая наиболее затянувшиеся и кровопролитные (Северная Ирландия, Баскония, Корсика). Именно в этот период немецкий политолог и футуролог В. Феллер выдвигает тезис о появлении “монстров политических и экономических олигополий и монополий, тесно интегрированных с земельными бюрократиями”  и дальнейшем “разбегании земель” и переформатировании всего европейского пространства в скором будущем [8, С.322].

Вероятно, все так и было бы, если бы Запад действительно продолжал оставаться в этих “инкубационных” условиях. Однако глобализация поставила развитые общества перед фактом существования иных акторов, наделила периферию исторической субъектностью, а, следовательно, и иными моделями современности. Подобная ситуация уже имела место после завершения Первой мировой войны, когда рухнули прежние стены, сдерживающие культуры Европы в жестких рамках, что повлекло за собой шок от осознания культурной дискретности Старого Света. Теперь пришла очередь осознать наличие и остального мира, но не просто его существование, а непосредственную близость, взаимозависимостьивзаимодосягаемость.

XXI век начался для Запада с беспрецедентных терактов 11 сентября 2001 г. в США, 11 марта 2004 в Испании, 7 июля 2005 в Великобритании, а эмигрантские бунты в Австралии и странах Западной Европы заставили всерьез задуматься о кризисе демократии. Эти события, так или иначе, указывают на процесс изменения глобальных акторов – субъектов мировой истории.

С. Хантингтон таковыми считает масштабные культурно-исторические общности – цивилизации, но, вместе с тем, увязывает их с государствами и географически ограничивает “цивилизационными разломами” [10], что отдает архаикой прошлых эпох. Нам же важно отметить, что культурная общность, на которую ссылается в своем определении цивилизации С. Хантингтон, еще не служит условием субъектности в историческом процессе, чем, собственно и должна обладать цивилизация. Из 8 хантингтоновских умозрительных макрообщностей, пожалуй, только западная может подпадать под определение цивилизации, ибо она обладает наибольшей степенью социально-политической институционализации, колоссальными материальными ресурсами, военной мощью, мессианскими амбициями, а также осуществляет культурную экспансию. Исходя из этих критериев, можно заключить, что сегодня не существует никаких геополитических разграничительных линий. Более того, непомерный рост наступательных вооружений США довел до абсурда возможность какой-либо конфронтации. Но это и стало ахиллесовой пятой Запада, так как его военный потенциал ориентируется на противоборство с себе подобными, а именно – на слом государственной системы и военно-экономической мощи противника. Именно это противоречие заложено в самом тезисе о конфликте цивилизаций, как неких сопоставимых, равных субъектов.

Вместе с тем, сейчас именно государства выступают в роли “сепаратистов”, раскалывающих цивилизационные системы С. Хантингтона. Так, в 1990 г. Ирак поддержали 8 арабских государств, тогда как жесткую антииракскую позицию заняли 10. В состав многонациональных сил направили свои контингенты Египет, Сирия и Марокко, а государства Аравийского полуострова предоставили свою территорию для сил коалиции [6, С.10]. В ходе операции “Шок и трепет” (2003 г.) американо-британская коалиция пользовалась почти такой же поддержкой – 8 исламских стран (Турция, Кувейт, Катар, Бахрейн, Оман, ОАЭ, Саудовская Аравия, Иордания) предоставили свои территории для авиации, ЗРК и РЛС [6, C.314]. Т.о. условия глобализированного мира позволили перенести “боевые действия” на “территорию противника”, стереть границы и “линии фронтов”, превратив противостояние в смесь партизанской и гражданской войны. Следовательно, политическая география мало пригодна для деления на “друзей” и “врагов”.

С чем же, в таком случае, происходит пресловутое “столкновение”? Как мы уже отмечали, речь идет о разностатусных, несопоставимых явлениях, которые в принципе не могут противостоять друг другу. Новый мировой актор представлен потоком мигрантов и обладает лишь огромными человеческими ресурсами, поэтому, если кто и испытывает “столкновение”, то это общества Запада, сталкивающиеся с объективными мировыми тенденциями. Здесь нельзя проводить редукцию к временам, скажем, Великого переселения народов, ибо в данном случае единичным актором выступает не социальная группа, а индивид, способный добывать и анализировать информацию, воздействовать (вплоть до терроризма) как на местную власть, так и на государство и наднациональные структуры, наконец, самостоятельно принимать решение о миграции.

Косвенно, об этом говорит и сам С.Хантингтон. Однако он лишь обозначил основные демографические тенденции: рост распространения неевропейских языков и снижение сферы применения английского, увеличение плотности миграционных потоков и “неевропейский” характер иммиграции в страны Европы и США, чрезвычайно низкий прирост населения среди коренного населения последних и рост рождаемости среди иммигрантов, и, что самое главное – “мусульманские общины… не интегрировались в принявшие их культуры и практически ничего для этого не делают” [10, с. 311]. Для Хантингтона эти факты являются не самостоятельными, но производными от усиливающейся мощи цивилизаций – неких персонифицированных стереотипов остального мира. Эта идея “внешней угрозы Западу” в 1996 г. звучала еще в умеренной форме, но события 11 сентября повысили спрос на авторов, подобных П.Дж. Бьюкенену [4], пользующихся той же аргументацией и рисующих абсурдные картины “мирового заговора” против США.

Если без эмоций посмотреть на мировые демографические тенденции, то окажется, что процессы миграции глобальны и уже охватывают все регионы Земли. Согласно итоговому докладу Глобальной комиссии по международной миграции (октябрь 2005 г. [2]), количество международных мигрантов за последние 25 лет удвоилось. Динамика следующая: 82 млн. в 1970 г.; 175 млн. в 2000 г., 200 млн. в 2005 г. Мигранты прибывают в каждую страну мира, все  более усложняя деление стран на поставляющие, транзитные и принимающие.

Несмотря на то, что около 60% мигрантов проживают в развитых странах мира, все большее количество людей включается в миграцию “Юг-Юг”. Т.о. миграционная привлекательность, скажем, азиатского региона (49,9 млн. мигрантов) не уступает аналогичному показателю Северной Америки (56,1 млн.) или Европы (40,8 млн.). Сопоставимы и хронологические показатели среднего ежегодного прироста населения за счет миграции. В Азии он составил в 1970-1980 г. 416 тыс. человек, а в 2000-2010 составит 1244 тыс.; в Европе, соответственно, 304 тыс. и 937 тыс. человек; в США увеличился с 748 тыс. до 1360 тыс. человек. В итоге, за период с 1980 по 2000 гг. количество мигрантов в развитых странах выросло с 48 млн. до 110 млн. человек [2], а к 2050-му оно возрастет еще на 98 млн., что для развивающихся стран составит всего лишь 4% от ожидаемого естественного прироста населения. [11]

Может сложиться впечатление, что Запад накрывает волна человеческой массы: а) устрашающая, т.к. на фоне катастрофического спада рождаемости и старениякоренного населения мигранты чрезвычайно плодовиты и способны заполнить демографические и социально-экономические ниши (к  2000 г. международная миграция составила 56% от общего прироста в развитых странах, в Европе этот показатель равнялся 89%, а в США - 75%); б) неуправляемая, ибо никакие ограничения не останавливают нелегальных мигрантов (в Европе это 10-15% от всех приезжих, а в США – 1/3); в) чуждая, так как современные мигранты не воспринимают местные ценности и культурные образцы, не вестернизируются, да и не нуждаются уже в этом, напротив, они везут с собой и строят свои “маленькие китаи”, “мексики”, “пакистаны”... на новой земле.

Однако подобная социокультурная экспансия на Запад является таким же проявлением глобализации как распространение интернета. Но если вестернизация происходит опосредованно, при помощи культурных агентов через медиапространство и рынки, то проникновение образцов культурного разнообразия периферии в центр осуществляется за счет физического перемещения их носителей. Как в Европе, так и в США наблюдается создание замкнутых общин, поддерживающих этнокультурную идентичность и поведенческое обособление, происходит геттоизация пригородов. По данным доклада Министра иностранных дел Италии, только мусульмане составляют 25% населения Роттердама и Марселя, 15% - Брюсселя, 10% - Лондона, Парижа и Копенгагена. В целом же в странах Евросоюза проживает более 20 млн. выходцев из мусульманских стран, а через 10 лет их численность возрастет вдвое и составит 10% населения Евросоюза. [3]

Здесь нельзя не вспомнить еще один тезис С.Хантингтонао том, что “нельзя быть полу-католиком или полу-мусульманином” [10, C.36], подкупающий своей простотой и логичностью. Однако современный мир – мир постмодерна – глубоко иррационален и уже давно совмещает несовместимое. Доказательством тому является стремительное распространение ислама среди чернокожего населения Соединенных Штатов (42% мусульман Америки составляют чернокожие [7, С. 285]). Принятие ислама в Америке по мотивам является формой социального протеста, но по своим гуманитарным последствиям станет катализатором сильнейшей социокультурной дифференциации и обособления социальных групп. О каком цивилизационном противостоянии здесь может идти речь, если эта часть населения социализировалась на общей американо-христианской основе протестантизма?

Единому процессу, в который включаются миллионы мигрантов по всему миру, и взрыву социокультурного дифференцирования среди “туземных” общностей, российские исследователи С. Переслегин, С.Градировский и Б. Межуев дали название “антропоток”, под которым понимается “любой социокультурный процесс, ведущий к смене набора базовых идентичностей… ведущий к трансформации социокультурного ядра” [5]. Именно эти процессы происходят сейчас в областях высокой концентрации мигрантов, где количество инокультурных агентов начинает переходить в качество.Точно также имеет смысл рассматривать социальный протест чернокожих американцев, принимающих ислам, в контексте планетарного антропотока, ибо, рождаясь и воспитываясь в социокультурной и ценностно-институциональной системе одного общества, они воспринимают и воспроизводят идентичности другого, получая при этом внешнюю легитимацию своей оппозиционности и религиозное оправдание протестного поведения. В противном случае они, не будучи мигрантами, оставались бы такими же “своими”, как франко-канадцы Квебека. Таковыми они были в 1960-е, во время массовых выступлений во главе с М.Л. Кингом. Если сравнить те события с “бунтом 18-летних” во Франции, Бельгии и Германии образца 2005 года, то мы увидим лишь одно сходство – это социальные группы вышедшие из “ниоткуда”, вдруг заговорившие о себе в полный голос и обретшие социально-политическую субъектность. Различий гораздо больше:  в США 1960-х – это были “коренные” в n-ном поколении, с какой-никакой, но общей историей и социальной памятью, проявившие стремление к полноценной интеграции в американское общество; Европа 2000-х – это мигранты во втором поколении с чуждой культурой, социальной памятью и иной самоидентификацией, не желающие европеизироваться. Если первые представляли лишь субкультуру в рамках общенационального культурного “мэйнстрима” и поддерживали гражданскую идентификацию, то вторые являются не субкультурой, а отдельной культурой при отсутствии гражданской идентификации. К этому же стремятся сейчас и многие афроамериканцы, принявшие ислам, позволивший им солидаризироваться с более масштабными общностями, такими как “мировая мусульманская умма”, и еще больше дистанцироваться от общеамериканского мейнстрима.

В этом контексте первостепенную важность имеет то, какой характер приобретут грядущее изменение социокультурного ядра: мирный либо экстремистский. Излишняя политизация и провокации (карикатурный скандал, терроризм), сопровождающие этот процесс, способствуют лишь эскалации напряженности в принимающих обществах.  Относительно Украины мы можем сказать, что она будет идти в форватере этих перемен.Комплексное исследование[1], (анкетный опрос и контент-анализ мигрантских периодических изданий), выявило преобладание двух аккультурационных стратегий мусульман-мигрантов, схожих с общемировыми.

Данные опроса свидетельствуют о стремлении мигрантов к сохранению их культуры и самобытности, а также об озабоченности своим положением в обществе. Это говорит в пользу интегративнойстратегии взаимоотношений с принимающим обществом, но может быть и декларацией, т.к. местным жителям доверяют лишь 40% респондентов.С другой стороны, реальные практики и установки взаимодействия мигрантов, а также анализ информационно-идеологической политики их организаций демонстрируют определенную отстраненность от политических, общественных и культурных событий и сосредоточенность на своей умме. Более того, мы выявили противопоставление инфернализированного образа “внешнего мира” и благополучной и бесконфликтной мусульманской уммы. В целом это говорит о поддержании стратегии сепарации или еще точнее – односторонней культурно-информационной геттоизации. Украинское общество также избрало стратегию сепарации, как бы незамечая в своей среде инокультурные элементы. Нужно учитывать, что люди, которые разделяют эту позицию, не ищут ссор до тех пор, пока другие будут держаться от них на расстоянии. Но, помня громкие убийства мигрантов последних лет и ощущения самих мигрантов, о которых мы узнали из опроса, необходимопринимать превентивные меры по профилактике как замыкания мигрантскихсообществ в своем узком кругу, что способствует распространению чувства отчужденности, так и возникновения ксенофобныхнастроений у местного населения.

1.     FriedmanT.L. The Lexus and the Olive Tree. – New York: Straus & Giroux, 1999

2.     Migration in an Interconnected World: New Directions for Action. Report of the Global Commission on International Migration. – Switzerland: SRO-Kundig,2005.// [online] доступнонасайте: http://www.gcim.org/attachements/gcim-complete-report-2005.pdf

3.     Арраид, №3 (86), март 2006

4.     Бьюкенен П.Дж. Смерть Запада / Пер. с англ. А. Башкирова. - М.: ООО «Издательство АСТ», 2003

5.     Градировский С. Интервью группе «Конструирование будущего» // [online] доступно на сайте: http://antropotok.archipelag.ru/text/a056.htm

6.     Михайлов А. Иракский капкан. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – 544 с.

7.     Мусульмане в публичном пространстве Америки: Надежды, опасения и устремления / Пер. с англ. И. Мюрберг. – М.: Идея-Пресс, 2005. - 480 с.

8.     Феллер В. Германская Одиссея. – Самара: Самар. Дом печати. 2001. – 344 с.

9.     Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. – 1990, №3

10.           Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. - М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 603 с.

11.           Щербакова Е. Миграционный прирост населения более развитых стран будет превышать 2 миллиона человек в год // Население и общество, № 233 – 234, 6 - 19 февраля 2006 // [online] доступно на сайте: http://demoscope.ru/weekly/2006/0233/barom05.php